В памяти люди истончаются и выветриваются, только в фотоальбомах они источают себя, остаются как были — самими собой, поэтому иногда я стряхиваю слой пыли и перелистываю страницы, чтобы встретиться взглядом с тобой и жалею лишь об одном, что я тебя вижу, а ты меня — больше нет, ты увидишь меня по прошествии стольких лет, если посмотришь на мою фотографию,  таким, каким я всегда и был,  молодым, смущенным, смешливым, мы там встретимся — вечносчастливые,  в нашем фотоальбоме из снов, в нашем фотофантоме без слов, в наших фотовоспоминаниях  в горе и радости, в богатстве и бедности — в наших з

Щас-щас, уже скоро, уже почти, щас — щас-стье близится — вот оно, из кармашка предсердного его уголок торчит, час-час, солнце село, солнце снова взошло, день за годом проходит — это было уже давно, давным-давно были живы все три мои бабушки: Валя, Марина и третья бабушка — Уля. И хотя трех бабушек не бывает, я помню их, они предстают предо мной из жужжащего женского улья. Мои мысли роятся, я что есть силы вглядываюсь, и мне начинает казаться: Мне кажется, что Марина меня не любила. Она была из интеллигентной семьи со сложно сложенными корнями — коренной петербурженкой я помню истории связ

Вот-вот проходит сорок лет земных, а вместе с тем проходит сорок дней твоих и не твоих уже, ушел Андрей, а только что стоял в дверях, дверной проем собой загородив, как подпирают на своих плечах фасад Атланты Петербурга, так и ты держал плечами сигаретный дым и тяжесть дней однообразных и пустых. Андрей был, хоть и большим, но очень мягким, эта твоя почти плюшевая мягкость была и достоинством, и изъяном: ты был очень теплым отцом, но жизнь давила на твою тонкосшитую грудную перегородку, сдавливая что-то внутри, вынуждая выпивать. Нет, конечно, ты не пил водку, но быстро становился п